Даша-путешественница

Повесть о безрассудно любопытном

Во Флоренции, богатом и славном городе Италии, в провинции, именуемой Тоскана, жили Ансельмо и Лотарио, два богатых и родовитых дворянина, столь дружных между собою, что все знакомые обыкновенно называли их не по имени, а просто два друга. Были они холосты, молоды, одних лет и одних правил; всего этого было достаточно для того, чтобы они подружились. Правда, Ансельмо выказывал особую склонность к любовным похождениям, меж тем как Лотарио предавался охоте; случалось, однако ж, что Ансельмо изменял обычным своим развлечениям и принимал участие в развлечениях Лотарио, а Лотарио изменял своим и спешил принять участие в развлечениях Ансельмо; и такое между ними царило согласие, что жили они просто, как говорится, душа в душу.
Ансельмо без памяти влюбился в одну знатную и красивую девушку, уроженку того же города, и была она из такой хорошей семьи и так хороша собою, что, узнавши мнение друга своего Лотарио, без которого он никогда ничего не предпринимал, решился он просить у родителей ее руки и решение свое претворил в жизнь; и с посольством к ним отправился Лотарио и довел дело до конца, к большому удовольствию своего друга, так что в скором времени Ансельмо уже обладал тем, чего он так жаждал, а Камилла, блаженствуя с любимым своим супругом, неустанно благодарила небо и Лотарио, через посредство которого ей столько досталось счастья. Первые дни после свадьбы, как всегда протекавшие в веселье, Лотарио по-прежнему часто бывал у друга своего Ансельмо, оказывая ему всевозможные почести, забавляя и развлекая его; но вот уж свадебные торжества кончились, поток гостей и поздравителей наконец иссякнул, и Лотарио сделался умышленно неаккуратным его посетителем, – он держался того мнения (а иного мнения и не мог держаться человек рассудительный), что женатых друзей не следует посещать и навещать так же часто, как когда они были холосты, ибо хотя истинная и добрая дружба не может и не должна быть мнительною, со всем тем честь женатого человека столь чувствительна, что задеть ее может не только друг, но, кажется, и родной брат.
От Ансельмо не укрылась отчужденность Лотарио, и он стал горько его в том упрекать, говоря, что если б он знал, что из-за его женитьбы они станут реже видаться, то ни за что не женился бы, и раз в ту пору, когда он был еще холостым, все, видя, в сколь добрых они между собой отношениях, стали ласково называть их два друга, то и не желает он из-за одной только чрезмерной осторожности Лотарио лишаться общепринятого и столь милого прозвища; что он умоляет Лотарио, – если только пристало им говорить между собою на таком языке, – по-прежнему чувствовать себя у него как дома и приходить и уходить когда угодно; что у супруги его Камиллы такие же склонности и влечения, как у него, и что, зная, сколь искренне они друг друга любили, она не может не удивляться теперешней необщительности Лотарио.
На все эти и многие другие доводы, с помощью коих Ансельмо пытался убедить Лотарио бывать у него по-прежнему, Лотарио отвечал так обдуманно, веско и умно, что добрые его побуждения в конце концов тронули Ансельмо, и они уговорились, что Лотарио два раза в неделю и по праздникам будет приходить к нему обедать; однако ж, несмотря на этот уговор, Лотарио порешил вести себя так, чтобы ничуть не страдала честь его друга, коего доброе имя было ему дороже своего собственного. Он рассудил, и рассудил вполне здраво, что мужу, которому небо послало красивую жену, надлежит строго следить за тем, кого он сам вводит как друга в свой дом, а также с кем из подруг общается его жена, ибо на улице, в церкви, во время народных гуляний, на поклонении святым местам (куда у мужа часто нет оснований не пустить жену) не всегда удается условиться о свидании, но зато его легко может устроить у себя дома подруга или же родственница, которая пользуется особым ее доверием. К этому Лотарио прибавил, что и мужу и жене необходимо иметь друга, который указывал бы им на все их оплошности, ибо нередко случается, что муж, влюбленный в свою жену, многого не замечает или же из боязни прогневать ее не заговаривает с нею о том, как ей следует поступать и как не следует, и что служит ей к чести, а что непохвально, а между тем, предуведомленный своим другом, он легко мог бы все исправить. Но где же найти мудрого, преданного и верного друга, которого имел в виду Лотарио? Право, не знаю; один лишь Лотарио мог быть таковым, ибо он с крайним тщанием и предусмотрительностью охранял честь своего друга и старался урезывать, ограничивать и сокращать число отведенных для него дней, дабы досужим сплетникам, дабы взору праздношатающегося и завистливого люда не показались предосудительными приходы богатого, благородного, благовоспитанного и, как он сам о себе полагал, отличающегося многими достоинствами молодого человека к такой прелестной женщине, как супруга Ансельмо Камилла; правда, ее скромность и добропорядочность способны были обуздать любой, самый злоречивый язык, однако ж Лотарио не желал подвергать опасности ее честь и честь своего друга и того ради посвящал отведенные для него дни разным делам, не терпящим, как он уверял, отлагательства, вследствие чего у Ансельмо много времени уходило на сетования, у Лотарио же – на оправдания. Но вот как-то раз, когда они вдвоем вышли погулять в поле, Ансельмо обратился к Лотарио с такими словами:
– Ты, верно, полагаешь, друг Лотарио, что я не знаю, как должным образом прославить творца за те милости, какие он мне явил, даровав мне таких родителей и щедрою рукою меня одарив так называемыми природными способностями, а равно и земными благами, и за то высшее благо, которое он мне даровал, послав такого друга, как ты, и такую супругу, как моя Камилла, – два сокровища, коими я дорожу если не так, как должно, то, по крайности, как умею. И все же, хотя я обладаю всем, что обыкновенно бывает нужно для того, чтобы человек чувствовал себя и был счастливым, я чувствую себя самым обойденным и одиноким человеком во всей вселенной, и меня уже столько времени мучает и томит столь странное и из ряду вон выходящее желание, что я сам себе дивлюсь, осуждаю себя, борюсь с собою и тщусь умолчать о нем и утаить его от своих же собственных мыслей, и мне так же трудно сохранить свою тайну, как и умышленно ее обнародовать. И коли рано или поздно она все равно выйдет наружу, то я предпочитаю вверить ее тайникам твоей молчаливости, ибо я убежден, что при твоей молчаливости и при твоем рвении, которое ты, как истинный друг, выкажешь, дабы помочь мне, я в скором времени рассею свою тоску, и радость моя благодаря твоим стараниям достигнет той же степени, какой из-за моей взбалмошности достигла моя тревога.
Слова Ансельмо привели Лотарио в недоумение, – он не мог взять в толк, к чему это столь длинное не то предисловие, не то введение; и сколько ни ломал он себе голову над тем, что может так терзать его друга, все же был он весьма далек от истины; и, дабы положить конец мучительному неведению, он сказал, что, прибегая к околичностям для выражения заветных дум своих, Ансельмо тяжкое наносит оскорбление пылкой их дружбе, тогда как Ансельмо вполне может рассчитывать, что он, Лотарио, или подаст благой совет хранить эти думы в тайне, или поможет претворить их в жизнь.
– То правда, – заметил Ансельмо, – так вот, проникшись этою уверенностью, я хочу поведать тебе, друг Лотарио, томящее меня желание знать, так ли добродетельна и безупречна супруга моя Камилла, как я о ней полагаю, – увериться же в справедливости моего мнения я могу, только лишь подвергнув ее испытанию, с тем чтобы это испытание определило пробу ее добродетели, подобно как золото испытывают огнем. Ведь я убежден, друг мой, что не могут почитаться добродетельными те женщины, чьей любви никто не домогался, и что лишь та из них стойка, которую не тронули ни уверения, ни подношения, ни слезы, ни упорство назойливых поклонников. В самом деле, – продолжал он, – велика ли заслуга жены в том, что она верна, если никто не соблазнял ее стать неверною? Что из того, что она застенчива и нелюдима, если у нее нет повода стать распущенною и если она знает, что у нее есть муж, который при малейшей с ее стороны нескромности лишит ее жизни? Следственно, к женщине, добродетельной страха ради или же оттого, что ей не представился случай, я не могу относиться с таким же уважением, как к той, которая в борьбе с домогавшимися и преследовавшими ее стяжала победный венок. Так вот, по этой-то самой причине, а равно и по многим другим, которые я мог бы привести, дабы подкрепить и обосновать свое мнение, я и хочу, чтобы Камилла, моя супруга, прошла через эти трудности, чтобы она очистилась и закалилась в огне просьб и домогательств человека, достойного избрать ее предметом своей страсти. И если из этого сражения она выйдет победительницею, в чем я не сомневаюсь, то я почту себя счастливейшим из смертных, я буду вправе тогда объявить, что сосуд моих желаний полон, я скажу, что судьба послала мне именно такую стойкую женщину, о которой говорит мудрец: Кто найдет добродетельную жену? Если же все произойдет вопреки ожиданиям, то отрадное сознание собственной проницательности поможет мне безболезненно перенести ту боль, которую причинит опыт, доставшийся столь дорогою ценой. И, объявляя заранее, что все твои возражения против моего замысла бессильны помешать мне привести его в исполнение, я прошу твоего согласия, друг Лотарио, стать орудием, которое возделало бы сад моего желания, – я же предоставляю тебе полную свободу действий, и у тебя не будет недостатка ни в чем из того, что я почту необходимым, чтобы добиться расположения женщины честной, всеми уважаемой, скромной и бескорыстной. И, кроме всего прочего, меня побуждает доверить тебе столь сложное предприятие вот какое обстоятельство: если ты и покоришь Камиллу, все же это покорение не дойдет до последней черты, – свершится лишь то, что было задумано, – и таким образом честь мою ты заденешь лишь мысленно, и мой позор останется погребенным в целомудрии твоего молчания, которое в том, что касается меня, пребудет, я уверен, вечным, как молчание смерти. Итак, если ты желаешь, чтобы мою жизнь можно было назвать жизнью, то сей же час начинай любовную битву – и не теплохладно и лениво, но с тем рвением и жаром, какого мой замысел требует, и с тою добросовестностью, за которую мне дружба наша ручается.
Так говорил Ансельмо, а Лотарио до того внимательно слушал, что, за исключением вышеприведенных слов, он, пока тот не кончил, не произнес больше ни слова, однако ж, видя, что Ансельмо молчит, и окинув его долгим взглядом, как если бы перед ним было нечто невиданное, приводящее в ужас и изумление, наконец заговорил:
– Я все еще не могу поверить, друг Ансельмо, что все, что ты мне говорил, не шутка, ибо, уразумев, что ты говоришь серьезно, я не дал бы тебе докончить и, перестав слушать, тем самым прервал пространную твою речь. Право, мне начинает казаться, что или ты меня не знаешь, или я не знаю тебя. Да нет, я отлично знаю, что ты – Ансельмо, а ты знаешь, что я – Лотарио. Беда в том, что я начинаю думать, что ты не прежний Ансельмо, а ты, верно, думаешь, что я не тот Лотарио, каким ты знал меня прежде, – ведь то, что я от тебя услышал, не мог сказать друг мой Ансельмо, а то, что ты просишь, ты не стал бы просить у того Лотарио, которого ты знаешь, ибо близким друзьям, по слову поэта, надлежит испытывать друг друга и прибегать к взаимной помощи usque ad aras: [193] это значит, что нельзя пользоваться дружбой в делах, не угодных богу. Следственно, если так понимал дружбу язычник, то насколько же глубже должен понимать ее христианин, который знает, что из-за дружбы земной нельзя терять дружбу небесную? Если же человек впадает в такую крайность, что думает не о душе, а лишь о друге своем, то на это у него должны быть немаловажные, веские причины, то есть когда речь идет о чести или о жизни друга. Ну так что же, Ансельмо, значит, чести твоей или жизни грозит опасность, коли в угоду тебе я должен отважиться на столь постыдный шаг? Разумеется, что не грозит, – напротив, если я не ошибаюсь, ты сам добиваешься и хлопочешь, чтобы я отнял у тебя жизнь и честь, а заодно и у себя самого. Ибо ясно, что, лишив тебя чести, я лишаю тебя и жизни, оттого что лучше умереть, нежели утратить честь, и если ты избираешь меня орудием твоего бедствия, то как же это может не обесчестить и меня и, следственно, не лишить меня жизни? Выслушай меня, друг Ансельмо, наберись терпения и не прерывай меня, пока я не выскажу тебе все, что я о твоем замысле думаю: ведь у тебя будет еще время мне возразить, я же успею тебя выслушать.
– Пожалуй, – сказал Ансельмо, – говори без утайки.
И Лотарио продолжал:
– Я полагаю, Ансельмо, что у тебя сейчас такое же точно настроение ума, какое всегда бывает у мавров: ведь им невозможно втолковать, почему их вероучение ложно, ни с помощью ссылок на Священное писание, ни с помощью доводов, основанных на умозрительных построениях или же на догматах истинной веры, – они нуждаются в примерах осязательных, доступных, понятных, наглядных, не вызывающих сомнения, с математическими доказательствами, которые нельзя опровергнуть, вроде, например, такого: «Если мы от двух равных величин отымем равные части, то остатки также будут равны». Если же объяснить им на словах не удается, а именно так оно всегда и бывает, то приходится показывать руками, подносить к глазам, да и этого еще оказывается недостаточно для того, чтобы убедить их в истинности святой нашей веры. И вот теперь этот же самый способ и прием мне надлежит применить и к тебе, ибо явившееся у тебя желание в высшей степени сумасбродно, здравого смысла в нем вот настолько нет, так что объяснять тебе, в чем заключается твоя простота, чтобы не сказать больше, это значит даром терять время, и я, собственно говоря, в наказание за твой дурной умысел не стал бы выводить тебя из заблуждения, но моя дружеская к тебе привязанность не позволяет мне столь сурово с тобой обойтись и не допускает, чтобы я покинул тебя, когда тебе грозит явная гибель. И, дабы тебе это стало ясно, скажи, Ансельмо, не говорил ли ты мне, что я должен обольщать скромную, преследовать честную, одарять бескорыстную, ухаживать за благонравной? Да, говорил.
Но если ты знаешь, что твоя супруга скромна, честна, бескорыстна и благонравна, то из чего же ты хлопочешь? И если ты полагаешь, что она отразит все мои атаки, – а, она, конечно, их отразит, – то сумеешь ли ты тогда придумать для нее названия лучше тех, которые у нее уже есть, и что она от этого выиграет? Или ты на самом деле держишься противоположного о ней мнения, или сам не знаешь, о чем просишь. Если ты противоположного о ней мнения, то зачем же тогда испытывать ее? Коли она дурна, то и поступай с ней, как тебе вздумается. Но если она так хороша, как ты ее считаешь, то было бы безрассудно производить опыты над самою истиной, ибо произведенный опыт не властен изменить первоначально вынесенное о ней суждение. Всем известно, что предпринимать шаги, от коих скорей вреда, нежели пользы ожидать должно, способны лишь неразумные и отчаянные, особливо когда никто их на это не толкает и не подбивает и если заранее можно сказать, что это явное безумие. Дела трудные совершаются для бога, для мира или же для обоих вместе: для бога трудятся святые, которые ведут жизнь ангелов во плоти, для мира трудятся те, что переплывают необозримые воды, путешествуют по разным странам, вступают в общение с чужеземцами – и все ради так называемых земных благ, а для бога и для мира одновременно трудятся доблестные воины: эти только заметят, что в неприятельском стане ядро проломило брешь, и вот они уже, отринув всякий страх, забыв и думать о грозящей им явной опасности, окрыленные мечтою постоять за веру, отчизну и короля, бестрепетно бросаются навстречу тысяче подстерегающих каждого из них смертей. Вот какие совершаются на свете дела, и, несмотря на сопряженные с ними лишения и опасности, они служат к чести, славе и благоденствию. Но тем, что, по твоим словам, намерен предпринять и осуществить ты, тебе не снискать милости божьей, не снискать земных благ, не снискать почета среди людей, ибо если даже все кончится, как ты того желаешь, то тебе от этого не будет ни особой радости, ни прибыли, ни славы. Если же все кончится по-иному, то ты окажешься в крайне бедственном положении, ибо мысль о том, что никто не знает о постигшем тебя несчастье, не принесет тебе тогда утешения, – ты сам будешь знать о нем, и этого будет довольно, чтобы истерзать тебя и сокрушить. В доказательство же моей правоты я хочу привести тебе строфы, коими закончил первую часть Слез апостола Петра знаменитый поэт Луиджи Тансилло [194], – вот они:

Петра терзает совесть тем сильней,
Чем ярче занимается денница.
Поблизости не видит он людей,
Но, помня, что свершил, стыдом казнится:

Кто прям душой, тот в низости своей
Себе и без свидетелей винится,
Сгорая на костре душевных мук,
Хоть только небо да земля вокруг.


Так же точно и тебя тайна от муки не убережет, напротив того, ты будешь плакать всечасно, – не слезами очей, так кровавыми слезами сердца, подобно тому простодушному врачу, который, по словам нашего поэта, подверг себя испытанию кубком [195], испытанию, от коего благоразумно уклонился мудрый Ринальд. И пусть это поэтический вымысел, но он содержит в себе скрытое нравоучение, которое должно запомнить, постигнуть и применить к жизни. Этого мало, я скажу тебе еще нечто такое, после чего ты окончательно уверишься в том, какую страшную намерен ты совершить ошибку. Вообрази, Ансельмо, что по воле неба или же благодаря счастливой случайности ты становишься обладателем и законным владельцем чудеснейшего алмаза, коего чистота и вес приводят в восторг всех ювелиров, которым ты его показываешь, и все они говорят в один голос и сходятся на том, что по своему весу, чистоте и доброкачественности он являет собою предел того, на что природа подобного камня способна, да ты и сам того же мнения и ничего не можешь им возразить, – так вот, разумно ли будет с твоей стороны взять ни с того ни с сего этот алмаз, положить его между молотом и наковальней, а затем изо всех сил начать по нему бить, чтобы испытать его прочность и доброкачественность? Но положим даже, ты это осуществил, более того, – камень выдержал столь нелепое испытание, но ведь от этого ничего не прибавилось бы ни к ценности его, ни к славе, а если бы он разбился, что весьма вероятно, то разве не был бы он потерян безвозвратно? Конечно, да, а владелец его прослыл бы во мнении света глупцом. Так знай же, друг Ансельмо, что великолепный алмаз – это Камилла, как в твоих глазах, так и в глазах всякого другого, и что бессмысленно подвергать его роковой случайности, ибо если он останется невредим, то ценность его от этого не увеличится, если же не выдержит и погибнет, то обдумай заранее, как ты будешь жить без него и сколь основательно станешь ты обвинять себя в его и в своей гибели. Пойми, что нет в целом мире большей драгоценности, нежели честная и верная жена, и что честь женщины – это добрая слава, которая про нее идет. И раз что слава о твоей супруге добрее доброго и ты это знаешь, то для чего же истину эту брать под сомнение? Пойми, друг мой, что женщина – существо низшее и что должно не воздвигать на ее пути препятствия, иначе она споткнется и упадет, а, напротив того, убирать их и расчищать ей путь, дабы она легко и без огорчений достигла совершенства, заключающегося в добродетели. Естествоиспытатели рассказывают, что у горностая белоснежная шерсть и что когда охотники за этим зверьком охотятся, то пускаются на такую хитрость: выследив, куда он имеет обыкновение ходить, они мажут эти места грязью, затем спугивают его и гонят прямо туда, а горностай, как скоро заметит грязь, останавливается, ибо предпочитает сдаться и попасться в руки охотника, нежели, пройдя по грязи, запачкаться и потерять белизну, которая для него дороже свободы и самой жизни. Верная и честная жена – это горностай, честь же ее чище и белее снега, и кто хочет, чтобы она не погубила ее, а, напротив того, сохранила и сберегла, тому не следует применять способ, к коему прибегают охотники на горностая, не должно подводить ее к грязи подарков и услуг навязчивых поклонников, – может статься, даже наверное, по природе своей она недостаточно добродетельна и стойка, чтобы без посторонней помощи брать и преодолевать препятствия, необходимо устранить их с ее пути и подвести ее к чистоте добродетели и той прелести, которую заключает в себе добрая слава. Еще добрую жену можно сравнить с зеркалом из сверкающего и чистого хрусталя, – стоит дохнуть на нее, и она туманится и тускнеет. С порядочною женщиной должно обходиться как со святыней: чтить ее, но не прикасаться к ней. Верную жену должно охранять и лелеять так же точно, как охраняют и лелеют прекрасный сад, полный роз и других цветов, – сад, которого владелец никого туда не пускает и не позволяет трогать цветы, – можете издали, через решетку, наслаждаться благоуханием его и красотою. В заключение я хочу привести несколько стихов из одной современной комедии, которая пришла мне сейчас на память, – мне кажется, это будет как раз к месту. Один благоразумный старик советует другому, отцу молодой девушки, охранять ее, никуда не пускать и держать взаперти и, между прочим, говорит следующее:

Женщина – точь-в-точь стекло.
Так не пробуй убедиться,
Может ли она разбиться:
Случай часто шутит зло.

Кто умен – остережется
И не тронет никогда
Вещь, что бьется без труда,
Чинке же не поддается.

Это правило любой
Должен помнить, твердо зная:
Там, где сыщется Даная
Дождь найдется золотой.


Все, что я до сих пор говорил, касалось тебя, Ансельмо, а теперь не мешает поговорить и о себе, и если это будет долго, то прости меня, – этого требует лабиринт, в который ты попал и откуда ты желаешь с моей помощью выбраться. Ты почитаешь меня за своего друга – и хочешь отнять у меня честь, что несовместимо с дружбою. Этого мало: ты добиваешься, чтобы и я, в свою очередь, отнял у тебя честь. Что ты хочешь отнять у меня честь – это ясно, ибо когда я по твоей просьбе начну за Камиллой ухаживать, то она подумает, что, уж верно, я человек бесчестный и испорченный, коли замыслил и начал нечто решительно выходящее за пределы того, к чему обязывают меня мое звание и долг дружбы. Что ты хочешь, чтобы я, в свою очередь, отнял честь у тебя, также сомнению не подлежит, ибо Камилла, видя, что я за нею ухаживаю, подумает, что я усмотрел в ней нечто легкомысленное и что это придало мне смелости поведать ей дурной свой умысел, но ведь ты принадлежишь ей, и если Камилла почтет себя обесчещенною, то бесчестие это коснется и тебя. Отсюда и ведет свое происхождение распространенный этот обычай: мужа неверной жены, хотя бы он ничего и не знал и не давал повода к тому, чтобы его супруга вела себя неподобающим образом, и хотя бы он бессилен был отвратить несчастье, ибо случилось оно не по его беспечности или оплошности, непременно станут называть и именовать оскорбительными и позорными именами, и люди, осведомленные о распутстве его жены, в глубине души сознавая, что он не по своей вине, а по прихоти дурной своей подруги попал в беду, со всем тем станут смотреть на него не с жалостью, но с некоторым презрением. А теперь я должен растолковать тебе, почему каждый вправе почитать мужа неверной жены обесчещенным, хотя бы муж ровным счетом ничего не знал, был бы невиновен, непричастен и не подавал повода к ее измене. Итак, слушай меня со вниманием, – все это для твоего же блага. В Священном писании говорится, что когда господь создал в земном раю нашего прародителя, то навел на него сон и, пока Адам спал, вынул из его левого бока ребро и сотворил из него нашу прародительницу Еву, и как скоро Адам пробудился и увидел ее, то сказал: «Это плоть от плоти моей и кость от костей моих». И сказал господь: «Ради жены оставит человек отца своего и мать свою и будут одна плоть». Тогда-то и было основано священное таинство брака, коего узы одна лишь смерть вольна расторгнуть. И такой чудодейственной силой обладает оно, что два разных человека становятся единою плотью, – более того: у добрых супругов две души, но воля у них едина. Отсюда вытекает, что если муж и жена – одна плоть, то пятна и недостатки ее плоти оскверняют и плоть мужа, хотя бы он, как я уже сказал, был ни в чем не повинен. Подобно как боль в ноге или же в другом члене человеческого тела чувствует все тело, ибо все оно есть единая плоть, и боль в щиколотке отдается в голове, хотя и не она эту боль вызвала, так же точно муж разделяет бесчестие жены, ибо он и она – это одно целое. И коль скоро всякая земная честь и бесчестие сопряжены с плотью и кровью и ими порождаются, в частности бесчестие неверной жены, то доля его неизбежно падает на мужа, и хотя бы он ничего не знал, все же он обесчещен. Подумай же, Ансельмо, какой опасности ты себя подвергаешь, желая нарушить покой, в котором пребывает добрая твоя супруга. Подумай о том, что суетное и безрассудное твое любопытство может пробудить страсти, ныне дремлющие в душе целомудренной твоей супруги. Прими в соображение, что выигрыш твой будет невелик, а проиграть ты можешь столько, что я лучше обойду это молчанием, ибо у меня недостанет слов. Если же все, что я тебе сказал, не принудило тебя отказаться от дурного твоего намерения, то ищи себе тогда другое орудие позора своего и несчастья, я не намерен быть таковым, хотя бы через то я потеряю твою дружбу, а большей потери я и представить себе не могу.
Сказавши это, умолк добродетельный и благоразумный Лотарио, Ансельмо же, задумчивый и смущенный, долго не мог выговорить ни слова; наконец ответил ему так:
– Ты видел, друг Лотарио, с каким вниманием слушал я все, что ты пожелал мне сказать, и речи твои, примеры и сравнения свидетельствуют о великом твоем уме и об искренности необычайных твоих дружеских чувств, я же, со своей стороны, вижу и сознаю, что если я не прислушаюсь к твоему мнению и буду придерживаться своего, то убегу от добра и ринусь вослед злу. Все это так, но ты должен принять в рассуждение, что ныне во мне сидит недуг, какой бывает у некоторых женщин, когда им хочется есть землю, известь, уголь, а то и похуже вещи, – такие, что на них и глядеть-то противно, а не то что их есть. Того ради, дабы меня излечить, надлежит употребить хитрость, и хитрость небольшую: начни только, хотя бы слегка и притворно, ухаживать за Камиллой, а она вовсе не так слабосильна, чтобы при первом же натиске пасть. И одно это начало меня удовлетворит вполне, ты же не только возвратишь мне жизнь, но и уверишь меня, что честь моя вне опасности, и тем самым исполнишь долг дружбы. И ты обязан это сделать вот по какой причине: раз уж я задумал произвести это испытание, то ты не допустишь, чтобы я кому-нибудь другому сообщил о безрассудной своей затее и тем самым поставил на карту мою честь, о которой ты так печешься. Если же пока ты будешь ухаживать за Камиллой, твоя честь в ее глазах будет несколько запятнана, то не придавай этому никакого или почти никакого значения, ибо, уверившись в ее непреклонности, коей мы от нее ожидаем, ты тот же час сможешь рассказать всю правду о нашей хитрости, после чего снова возвысишься в ее мнении. И, уразумев, сколь малым ты рискуешь и сколь великое удовольствие можешь доставить мне, ты не преминь это сделать, несмотря ни на какие препоны, ибо, повторяю, ты только начни – и я почту дело законченным.
Видя, что решение Ансельмо бесповоротно, не зная, какие примеры еще привести и какие еще доказательства выставить, дабы он изменил его, видя, что он грозится сообщить другому о дурном своем умысле, Лотарио во избежание большего зла порешил уважить его и удовлетворить его просьбу, однако ж с целью и с расчетом повести дело так, чтобы и Ансельмо остался доволен, и чтобы душа Камиллы была спокойна; и для того он велел Ансельмо никому ничего не говорить, ибо он, Лотарио, берет, мол, это дело на себя и начнет его, когда Ансельмо будет угодно. Ансельмо нежно и ласково обнял его и поблагодарил так, как если бы тот великую ему оказал услугу; и порешили они на том, что первый шаг будет сделан завтра же и что Ансельмо предоставит Лотарио место и время, дабы он мог видеться с Камиллою наедине, а также наделит его деньгами и драгоценными вещами для подарков и подношений.
Даша-путешественница

Искренне Ваш, театральный оборзеватель*

Была вчера на опере «Пиковая дама», опера Чайковского по мотивам повести Пушкина. Четыре часа пришлось сидеть ради одной арии, хотя, надо, конечно, признать костюмы, декорации и все вот это подвижное на сцене, плюс невероятная акустика, музыка Чайковского, все это было грандиозным! Такого красочного театрального представления мне,честно, не доводилось раньше видеть. Но четыре часа, ЧЕТЫРЕ! это слишком! Я бы убрала перерывы между отделениями и вырезала скучное нытье про любовь. Немного разочаровывал образ Германа и в этом есть трагедия всех опер (хотя я могу судить только по четырем) В опере выбирают певца, исполнителя главных партий, а то, что он стар и некрасив и не подходит для роли пылкого влюбленного, это не берут в расчет, и то же самое касается женских ролей. Вроде как от зрителя требуется наслаждаться ушами, а взглядом нестрогим скользить по красивым нарядам. Но, я так не могу и этот диссонанс меня с ума сводит((( Мне надо красивых, чтобы я влюблялась всякий раз!) Но, вчерашняя труппа еще куда ни шло, там хоть Лизой можно было наслаждаться с ее пышными формами)) в опере же Пуччини «Тоска» вся труппа была из одних бурятов, а это, извиняюсь, оголтелый расизм с моей стороны! Наверное, с операми надо завязать)) Так же посетила Красноярскую филармонию. Омский зал поудачней - просторней и со своей современной простотой, а вот в прелюдии Омск проиграл) До концерта долго не приглашали в зал, да никто и не торопился. В фойе все время играла классическая музыка, приглушенно, ненавязчиво, и люди ходили тихо, крадучись и гул негромких диалогов их, отрывки фраз неловких ложились по углам, людей наряды строгие, густой парфюм. Все было очень красиво и мне уже нравилось. В какой-то момент показалось, что я на похоронах и от этой дикой мысли уже трудно было отвязаться. Пошла в буфет, а он оказался рестораном, рестораном где-нибудь в Прибалтике, до того стильный и в то же время неброский. И закуски на стойке ломились, а горячие еще и паром исходили, но не пахли, что удивительно! Еще там можно пить)) Я, конечно, не ела, не пила, только смотрела как изыскано едят и пьют другие, даже если бы у меня были лишние деньги, я наверняка не смогла бы там ничего проглотить - все неуклюже застряло бы в горле. Я, кстати, заметила, что классическая музыка особенно пронимает меня именно на голодный желудок)) </p>

У меня было крайнее место в партере ( я всегда беру крайнее на случай если вдруг начну умирать от кашля, чтобы быстро покинуть помещение) Сзади меня сели бабушка с внучкой, последняя стала баловаться селфи с бабулей и говорит ей невзначай:

- если хочешь, я размещу фото у себя на страничке?

Смешные они, однако, эти уже не маленькие девчонки.

Пока я вертела головой и разглядывала народ, ко мне подошла женщина, с немым пожеланием сесть на место рядом. От нее густо пахло какими то едкими мазями и у нее была большая правая рука, кажется, это называется медвежья болезнь. Прошло еще несколько минут, а я поймала себя на том, что не могу не коситься на ее руку, просто напасть какая-то, кажется, что на этом для меня и закончился концерт, не успев начаться. Я ни о чем больше другом и думать не могла, как об этой большой, огромной руке! Казалось, еще немного и я о ней заведу речь, не оставив камня на камне о мнимом своем воспитании.

Концерт вышел неплохой, даже отличный! Особый изюм был в дирижере. Конферансье пытался шутить, но выходило паршиво, за это он стал грузить зал вопросами из школьной программы, ответы на которые были элементарны, но зал упрямо молчал, люди культурные не особо стремятся попасть в неловкое положение, поэтому каждый предпочел молчать и это коллективное молчание было просто невыносимым! За это конферансье стали уже ненавидеть. Дирижер же, прежде чем начать, тоже оказался любителем поговорить, но тут он по большей части пытался объяснить словами музыку. Получилось у него отменно! Он рассказал предысторию о создании музыки Бетховена "Эгмонт", о восстании гугенотов и даже в мельчайших подробностях о суде над Эгмонтом, о мольбе его девушки, о приговоре суда и конкретно казни. Показал перед исполнением эти моменты в музыке. В общем, было интересно))

Во второй части исполняли девятую симфонию Шуберта и снова немного истории о жизни композитора, о несчастной любви и ранней его смерти. Предыстория была точным ударом в цель, не знаю как остальных, меня пронзило до слез)) Хотя, это уже не редкость, музыка стала частенько доводить меня до рева)) Исполняли Шуберта долго и задержали сам концерт больше чем на час, за последние пол часа внучка сзади уже не стесняясь ныла бабушке вопросом когда же это все уже закончится, она была уже готова блевать Шуберта бочками. Но какое же было мое удивление, когда эта маленькая бестия во время долгих аплодисментов неистово кричала "Браво!" Раз пять, да так весело и громко, только люди в небольшом диаметре знали, что кричит она своей радости, что все это наконец закончилось, но музыкантам, несомненно, на это плевать, довольные они купаются в овациях и безмерно кланяются в пол. Я, как положено, отбила ладони до боли!) Хороший был вечер.

Даша-путешественница

Айвазовский Иван Константинович

Автопортрет
529px-Aivazovsky_-_Self-portrait_1874.jpg


«Девятый вал» относится к жанру «маринизм» - это изображение моря.
ayvazovskiy-47.jpg

По поверьям моряков – девятая по счету волна самая большая и могучая. Девятую волну моряки называют девятым валом. Сюжет прост. Всю ночь бушевала буря, легко разломавшая корабль на мелкие части. Несколько моряков нашли спасение, уцепившись за обломок мачты. А стихия готовит им ещё одно испытание – она обрушивает на них девятый вал.

Никогда ещё не создавал Айвазовский столь грандиозного полотна ни по размеру, ни по впечатлению, производимому им.
Созданная в 1850 картина «Девятый вал» сразу же стала самой знаменитой из всех его марин и была приобретена Николаем I.



Айвазовский родился у моря, в Феодосии, в Крыму. Это было почти 200 лет назад. Предки художника были родом из Армении, и его настоящее имя - Ованес Айвазян. После 20 лет он стал называть себя Иваном Айвазовским.


Read more...Collapse )
Даша-путешественница

Василий Суриков

Автопортрет
V.Surikov,_Self-Portrait_(1879,_Tretyakov_gallery).jpg


Василий Иванович Суриков родился 24 января 1848 года в Красноярске. Его предки по отцу и матери принадлежали к казачьим семьям. С детства Василий восхищался величественной природой Сибири. Он говорил «Идеалы исторических типов воспитала во мне Сибирь с детства; она же дала мне дух, и силу, и здоровье». Рисовать Василий начал рано. Сначала, как он сам говорил, «на стульях сафьяновых рисовал - пачкал». А в шесть лет скопировал с черной гравюры Петра Великого и сам раскрасил синькой - мундир, а брусникой - отвороты.
Несмотря на трудности, возникшие после смерти отца, он смог завершить образование и получить начальные навыки живописи, чтобы попытаться поступить в Академию художеств. При помощи местного мецената, рыбопромышленника Павла Кузнецова, в 1869 году Василий Суриков уехал в Петербург.
С первых дней учебы молодой сибиряк обратил на себя внимание академических преподавателей несомненным талантом, подкрепленным большим трудолюбием. Его академические работы отличались удачным построением композиции и выверенным колоритом.
За то, что уделял много времени композиции - имел прозвище “Композитор".

милосердный самарянин
Милосердный-самарянин.jpg

В 1878 году Василий Суриков переехал в Москву, где начал работу над первой крупной картиной «Утро стрелецкой казни». В это время он женился на Елизавете Шаре, внучке декабриста Петра Свистунова. В семье родились две дочери — Ольга и Лена.

Внешне немного замкнутый, сибиряк быстро сошелся с московскими живописцами. Особенно он стал близок с братьями Аполинарием и Виктором Васнецовыми, Василием Поленовым, Ильей Репиным. Илья Ефимович вспоминал о том времени: «С Суриковым мне всегда было интересно и весело. Он горячо любил искусство, вечно горел им, и этот огонь грел кругом его и холодную квартирушку, и пустые его комнаты, в которых, бывало: сундук, два сломанных стула, вечно с продырявленными соломенными местами для сиденья, и валяющаяся на полу палитра, маленькая, весьма скупо замаранная масляными красочками, тут же валявшимися в тощих тюбиках. Нельзя было поверить, что в этой бедной квартирке писались такие глубокие по полноте замыслов картины, с таким богатым колоритом».

«Утро стрелецкой казни» было выставлено Суриковым на выставке передвижников, открывшейся 1 марта 1881 года. Картина сразу же стала сенсацией, перед ней постоянно толпились зрители. Общее мнение образно и точно выразила Александра Боткина, дочь Павла Третьякова: «Никто не начинал так. Он не раскачивался, не примеривался и как гром грянул этим произведением».

Картина «Утро стрелецкой казни» повествует о расправе над стрельцами после неудачного бунта 1698 года.

Утро-стрелецкой-казни.jpg

В марте 1698 года сестра Петра I, царевна Софья, заточенная в Новодевичьем монастыре, во время двухгодичного отъезда брата в Европу, заявила, что ее Петра подменили. 2200 стрельцов, стоявшие лагерем в Азове, подняли бунт и самовольно прибыли в Москву, чтобы возвести на трон царевну Софью Алексеевну. Преданные Петру I бояре направили против стрельцов четыре полка и дворянскую конницу. Мятежники были схвачены. Срочно вернувшийся из-за границы Петр I сам возглавил «великий розыск». 10 октября 1698 года в Москве начались пытки и казни мятежных стрельцов. Пятерым Петр отрубил головы своими собственными руками. Десятки были повешены, сотни сосланы. Всего было казнено около 2000 стрельцов. Тела казненных было приказано оставить у мест расправ до конца зимы 1699 г. Специальным указом Петра на Красной площади и около могил казненных были воздвигнуты каменные четырехгранные «столпы», на которых были начертаны все преступления мятежников. Родных стрельцов обрекли на изгнание – их московские дома были проданы или розданы. Репрессии коснулись и стрелецких полков, не участвовавших в восстании. Они были расформированы, а стрельцы с семьями высланы из Москвы в другие города и записаны в посадские.

Картину прямо с выставки приобрел Третьяков, как и два следующих исторических полотна Сурикова — «Меншиков в Березове» и «Боярыня Морозова».


Трагическая судьба семейства светлейшего князя Меншикова послужила сюжетом для картины Сурикова «Меншиков в Березове».

Read more...Collapse )
Даша-путешественница

Братья Васнецовы (часть 2) «Старая Москва»

images.jpg

В 1878 Аполлинарий переезжает в Москву вместе со старшем братом В.М.Васнецовым. Вид древнего города с бесчисленными памятниками старины очаровывал впечатлительного юношу, он полюбил Москву, и эту любовь сохранил на всю жизнь. Через всё его творчество прошла тема старой Москвы. Он изучал её памятники, запечатлевал и воспевал красоту средневекового города, поэтому не случайно его называют «Певцом старой Москвы». В своей автобиографии А.М.Васнецов отмечал: «Для всех интересующихся искусством на мне написано: «Старая Москва».
С 1883 Аполлинарий Васнецов начинает участвовать в выставках Товарищества передвижников. В этом же году П.М.Третьяков, чуткий ко всему новому и талантливому, приобрёл у него для своей галереи пейзаж «Серый денёк». Для молодого художника это была большая творческая победа. В 1888 за картину «Днепр перед бурей» его принимают в члены Товарищества передвижных художественных выставок. В характерной манере ранних передвижников выполнены картины «Серый денёк», «Родина», «Днепр перед бурей», «Сумерки».

Read more...Collapse )
Даша-путешественница

Братья Васнецовы (часть 1) Сказки

0_cfa7e_a85d07c6_XXL.jpg

«Куда было после Владимирского собора выше? Куда? Купчих писать? После Бога-то?! Выше нет! Но есть нечто, что стоит вровень. Это, брат, сказка...»

Виктор Михайлович Васнецов родился в далеком вятском селе Лопьял. Его отец, Михаил Васильевич, священник,Мать, Аполлинария Ивановна, происходила из старинного рода Вятичей. На очень скромный доход отцу Васнецова приходилось кормить и учить шестерых детей.

Книжная лавка
knijnaya-lavochka+.jpg
С квартиры на квартиру
s-kvartiry-na-kvartiru-vasnecov+.jpg

«Первоклассный мог быть жанрист... очень близкий по духу к Достоевскому» - говорили о Васнецове.
Read more...Collapse )
Даша-путешественница

Лесосибирск

Только когда еду в Лесосибирск автобусом и в Находку по-настоящему задумываюсь о том, как далеко я от дома и о том в какие, действительно, дебри я еду и еду бесконечно. И почему то всегда мысли сворачивают в фаталистическую сторону - что если я оттуда не вернусь, сколько я однако доставлю хлопот. Не знаю отчего такой эффект, может оттого, что часами напролет едешь в одну сторону и обратная дорога становится все менее реалистичной. Может это от созерцания океана лесов, степей вдоль дорог и этих мелких, уставших деревушек из трех-четырех домов. Домов из черных брусьев с кривыми крышами и вечной тоской. Я люблю природу, не подумайте, деревни тоже люблю, но чтобы там было много животных и деятельности и детей, так жизнь чувствуется, а из окна автобуса ничего этого не уловить и все выглядит тоскливо.
А вообще я не о том, мы тут в Лесосибирске как то были втроем - бандой из трех зависимых ревизоров, и был у нас свободный день после ревизии - мы пошли гулять по Енисею, а он здесь особенный, дикий какой-то. В Красноярске он домашний - прирученный к рукам, а тут широкий, важный и не столько красивый сколько сердитый, грозный, величественный! В таких реках у классиков ранимые девушки топились пачками. А день был прекрасный ( к суициду не располагал) , солнце, лес, река! Ну, вы меня понимаете. Мы погуляли на берегу, прыгая по бревнам, дурачились, хотя было страшновато, такого количества бревен на реке я не видела никогда, масштабы всегда впечатляют от них как и от природы дух захватывает, хотя именно это зрелище как ничто говорило о гибели природы и захватывать дух не должно, но, человек существо наивное.
И сейчас я не о том. Все это форменное графоманство!
Нам нужно было где-то пообедать и мы пошли к домам искать одну таверну, которую нам накануне посоветовали и примерно рассказали где ее искать, но мы сами не справились и решили попросить помощи у местного населения. Обратились мы к парочке у подъезда - молодая девушка с коляской и уже не очень молодая грузная женщина с широким лицом и жестким взглядом, обладательница редкого баса, как выяснилось позже. Мы же выглядели на тот момент как три, простите, идиота - глупые , худые туристы заплутавшие среди трех домов, и главное что - все трое беспрерывно улыбаемся и в речи своей оперируем иностранными для этой местности словами - простите, извините, спасибо, пожалуйста.
- Простите пожалуйста, подскажите нам, где то тут находится таверна "такая-то", не могли бы вы нам, пожалуйста, объяснить дорогу, а то мы немного заблудились.
После этого была красивая немая сцена - мы с застывшими глупыми улыбками в три лица и обернувшаяся женщина медленно осматривающая нас с ног до головы, когда собственно дошла до головы, ухмыльнувшись, произнесла громким и грубым не женским голосом :
- Ну! И вы что там жрать собрались?!
И дальше не менее прекрасная немая сцена - мы опешили, потеряли дар красноречия, и стараемся перестать улыбаться, что выглядит еще глупее. На самом деле фраза хоть и была с выраженной эмоциональной окраской и звучала грубо, но в то же время с какой то заботой! Не находите? И это парадокс. Она посоветовала нам чудную столовую в двух кварталах а в таверну строго настрого ходить запретила, пояснив, что поят там помоями и за бешеные деньги, но по сути она могла бы и не утруждать себя лишними объяснениями, нам было достаточно ее приказа, потому что мы сразу ясно вразумили - если она нас там увидит - она нас лично спустит вниз по реке.
Столовая действительно была милой и дешевой и поели мы там вкусно.





Даша-путешественница

история одного портрета

«Портрет М. И. Лопухиной» — один из самых популярных женских портретов кисти Владимира Лукича Боровиковского.
071017152216d.jpg

В. Боровиковскому позировала дочь отставного генерала Ивана Толстого графиня Мария Лопухина. На тот момент ей было 18 лет, она недавно вышла замуж, и этот портрет заказал художнику ее муж, егермейстер при дворе Павла І. Она была красива, здорова и излучала спокойствие, нежность и счастье. Но через 5 лет после того, как работа над портретом была завершена, молодая девушка скончалась от чахотки. Во времена А. С. Пушкина ходили слухи, что стоит любой девушке только взглянуть на картину – ее ждет скорая смерть. Как шептались в салонах, жертвами портрета стали не меньше десятка девушек на выданье. Суеверные люди считали, что в портрете живет дух Лопухиной, который забирает к себе души молодых девиц.

Если отвлечься от мистической составляющей, нельзя не отметить высокую эстетическую ценность портрета. Эта работа по праву считается вершиной сентиментализма в русской живописи и самым поэтичным творением Боровиковского. Кроме несомненного сходства с прототипом, этот портрет является и воплощением идеала женственности в русском искусстве конца XVIII в. Естественная красота девушки гармонирует с окружающей природой. Это был золотой век русского портрета, а Боровиковский считался его признанным мастером. А. Бенуа писал: «Боровиковский настолько оригинален, что его можно отличить среди тысяч портретистов. Я бы сказал, что он очень русский».
Своей недоброй славой картина была обязана не автору-художнику, а отцу девушки, позировавшей для портрета. Иван Толстой был известным мистиком и магистром масонской ложи. Говорили, что он обладает сакральным знанием и после смерти дочери «переселил» ее душу в этот портрет.


Конец слухам был положен в конце ХІХ в. В 1880 г. известный меценат Павел Третьяков приобрел эту картину для своей галереи. С тех пор она выставляется на всеобщее обозрение вот уже больше столетия. Ежедневно в Третьяковке бывают сотни людей, и случаев массовой смертности среди них не было зафиксировано. Разговоры о проклятии постепенно поутихли и сошли на нет. Многие зрители приходят в Третьяковку полюбоваться именно портретом Марии Лопухиной. В облике молодой дамы столько обаяния, магнетизм её взгляда притягивает любителей и ценителей живописи. Присутствует в этом портрете и некая загадка, тайна, которую до конца невозможно постичь.

Она давно прошла, и нет уже тех глаз
И той улыбки нет, что молча выражали
Страданье - тень любви, и мысли - тень печали,
Но красоту её Боровиковский спас.
Так часть души ее от нас не улетела,
И будет этот взгляд и эта прелесть тела
К ней равнодушное потомство привлекать,
Уча его любить, страдать, прощать, молчать.

Русский поэт Яков Полонский посвятил эти замечательные строки 100 лет спустя после написания портрета Марии Лопухиной художником В.Боровиковским.


Read more...Collapse )
Даша-путешественница

Шишкин Иван Иванович

800px-Shishkin,_Ivan_-_Morning_in_a_Pine_Forest.jpg
Утро в сосновом лесу. 1889 Иван Шишкин, Константин Савицкий

Замысел картины был подсказан Шишкину Савицким, который позже выступил в роли соавтора и изобразил фигуры медвежат. Эти медведи с некоторыми различиями в позах и количестве (сначала их было двое) фигурируют в подготовительных рисунках и эскизах. Животные получились у Савицкого столь удачно, что он даже расписался на картине вместе с Шишкиным. Сам Савицкий сообщил родным: «Картина продана за 4 тысячи, и я участник в 4-ю долю».

Приобретя картину, Третьяков снял подпись Савицкого, оставив авторство за Шишкиным, ведь в картине, говорил Третьяков, «начиная от замысла и кончая исполнением, всё говорит о манере живописи, о творческом методе, свойственных именно Шишкину».

«Три медведя»
Во времена СССР кондитерская фабрика «Красный Октябрь» выпускала конфеты «Мишка косолапый», при этом картинка на фантике в общих чертах была взята с картины «Утро в сосновом лесу».При этом «Красный Октябрь» выпускал шоколад «Три медведя», хотя на этикетке медведей было четыре.Конфеты пользовались популярностью и получили в народе неофициальное название «Три медведя», затем так стали называть и саму картину.



Read more...Collapse )